Художник из Бескудниково

Оксана Карлова (Государственная Третьяковская галерея)
Публикация: Каталог выставки «Александр Максимов. Зигзаги» в Государственной Третьяковской галерее. 2005

Александр Максимов известен в основном как автор полнокровных, живых литографий на темы окружающей жизни, выполненных в стиле русского лубка. Подобные эстампы хранятся и в Третьяковской галерее, однако наследие художника более разнообразно. Очень интересны рисунки Максимова, которых в ГТГ нет совсем, но которые имеются в собрании галереи «Ковчег» и у частных коллекционеров, оценивших и полюбивших этого автора. Выставка «Зигзаги» впервые ставит задачу широкой ретроспекции творчества художника на базе доступного на данный момент материала, большая часть которого никогда не экспонировалась.

Знакомство с наследием Александра Максимова сначала ошарашивает. Это сотни оригинальных, часто неожиданных для своего времени и очень разных, на первый взгляд, работ. Различные по стилю, но всегда меткие и выразительные рисунки с натуры перемежаются яркими цветными или же скудными минималистскими абстракциями, концептуальными опусами, лубками, литографиями, рисунками на столовой клеенке, коллажами, работами маслом на картоне и карандашом на холсте, изысканными маленькими офортами… За этим разношерстным изобилием чувствуется яркая чудаковатая личность, распираемая интересами и возможностями, абсолютно свободная, естественная и простодушная в своих творческих проявлениях.

При разборке и систематизации максимовские работы складываются в небольшие серии, настолько непохожие по манере, что может показаться, что принадлежат они разным авторам, в том числе современным, – тогда как Максимов умер в 1992 году. Пожалуй, общим их качеством является небанальность – субстанция бестелесная, трудноуловимая. Действительно, в любой максимовской работе таится некий «таракан»… который иногда – то усиком, то лапкой – обнаруживает себя, а однажды так и вылезает целиком и изображается крупным планом, во весь лист в сопровождении интригующей надписи «Он никогда не видел выставки Интерпресс». Этот любовный литографированный портрет тихого обитателя дома творчества был создан в 1968 году и, уж точно, «тогда так никто еще не работал»… Обнаруживается также, что максимовское творчество – это даже и не дневник, а чуть ли не «почасовик» художника. В нем – окружающая ежедневная домашняя, городская и художническая жизнь, а также сопутствующие мысли, образы, искания. Максимов пунктуально (иногда до минуты!) датирует каждый свой опус, обязательно подписывает его, ставит монограмму, чем окончательно утверждает его неслучайность, серьезность, станковость – даже если лист бумаги по периметру просто обведен тонкой рамкой (весьма, кстати, передовое для 1975 года произведение).

Представляя сейчас, в XXI веке, пути нашего искусства второй половины века ХХ и соотнося с его развитием творчество Максимова, обнаруживаешь, что он, не будучи ни протестным, ни «альтернативным» художником, был новатором… Новаторм природным, органичным, не знающим для себя авторитетов ни в близком, ни в дальнем зарубежье, просто делавшим то, что хочет, и так, как нравится. Он прекрасно себя чувствовал в качестве реалиста и традиционалиста, с удовольствием, прямо-таки со смаком, делая лубочные литографии или островыразительные натурные рисунки. При этом он еще в 60-е годы с не меньшим удовольствием рисовал, например, многочисленные абстракции, а также крайне условные, хоть и идущие от натурных впечатлений, композиции. В непохожих друг на друга по форме работах художник мог быть очень разным: грубым солдафоном в гротескных, почти «чернушных», зарисовках и тонким эстетом в изысканных, рафинированных офортах. Его работы лишены как подражательности, так и характерных для «другого искусства» натужных поисков «альтернативных» путей и форм, зацикленности на нигилизме ко всему «советскому», к традициям, к реализму.

Максимов жил на Бескудниковском бульваре, в крупном отдаленном районе панельных новостроек на севере Москвы. Тысячам москвичей, переселившимся в 1960-е годы на окраины, памятна совершенно новая городская и бытовая среда, окружившая их. В чистые, пахнущие краской и линолеумом светлые дома-коробочки, украшенные яркими декоративными стелами, освещенные сияющим, не скрытым за неотросшей еще зеленью, солнцем, одновременно въехало множество получивших отдельные квартиры молодых семей. Оклеенные светлыми, с абстрактным рисуночком, обоями комнаты заполнялись легкой мебелью на тонких ножках, керамикой и сувенирами, на окна вешались яркие, с крупным рисунком портьеры, на стены — эстампы чистых, незамутненных тенями красок, с особой симпатией к зеленому и оранжевому. Играла музыка, шумели дети, по вечерам во дворах пела молодежь и судачила взрослая очередь к светящейся изнутри телефонной будке. Нечего и говорить, что это был оптимистический мир, и это было светлое время… Максимов по утрам делал зарядку, а однажды после нее «ел сливы и помидоры», в другой же раз «неспелую, но все равно очень вкусную» дыню, как явствует из текстов к украшенным процветшими фантастическими розанами работ с изображением автора на кухне панельной хрущобы. Жили они в Бескудниково с женой Верой, домовничали, ходили на работу и по магазинам, летом ездили в провинцию («на Тамбовскую дачу»), где строили дом и растили огород, бывали в домах творчества и на море, ходили в музеи и на выставки, встречались с друзьями и родней. Максимов тогда много работал в литографской мастерской на Масловке, своего рода художественно-производственном клубе, где попутно с печатанием эстампов коллегами обсуждались проблемы искусства. На Масловку, как и вообще «в город», добирался на наземном транспорте, как правило на оставившем в сердцах жителей далекого Бескудниково бессмертную память автобусе-экспрессе №206… Вся эта, вроде бы и частная, но на самом деле достаточно широкая в своем охвате, жизнь шестидесятых-восьмидесятых годов, включая и «проблемы искусства», и 206-й автобус с его пассажирами и их разговорами, вошла в его бодрое творчество-дневник. Оно простодушно, лишено критического, сатирического или иронического оттенка, как у штатных концептуалистов, ибо питалось любознательностью, жизнелюбием и приятием окружающей действительности.

Художник обладал абсолютной точностью глаза и руки, прекрасно владел рисунком. Эту свою способность он начал с семидесятых годов все больше использовать, часто переходя от экспериментов с абстракцией и условностью к очень конкретному виртуозному рисованию непрерывными тонкими, неизменными по толщине и цветовой насыщенности- так сказать «стильно-равнодушными», но снайперски-точными — карандашными линиями. Такова серия рисунков на темы домашней бескудниковской жизни 1972 года – феерических по сложности ракурсов и композиций, однако выполненных без предварительных наметок. Это тонкие, живые и, как всегда у Максимова, совершенно не банальные зарисовки совершенно обыденной жизни семидесятых.

Максимову явно было недостаточно одного изображения, множество вещей в окружающей жизни, казавшихся занимательными, важными и заслуживающими быть запечатленными, могли быть выражены только словом. Да и то сказать, какой же дневник с одними картинками и без записей? Любимые художником конкретные, поясняющие названия, вроде «Бакинец приглашает покупать молоко», постепенно с оборота перебираются на лицевую сторону рисунка и включаются в его композицию. В 70-е годы в работах Максимова окончательно поселяется текст, наполняя их совершенно новыми оттенками выразительности. «Рисовал и сочинял А.Максимов», — отныне подписывается художник. Жанром, в котором органично сплелись интересы и возможности художника, стал лубок на современный сюжет.

В восьмидесятые годы интересы Максимова смещаются в сторону объемно-пространственного рисования. Он «вырывает» теперь из окружающей жизни какой-нибудь совершенно немыслимый для «нормальных» художников кусок и страстно занимается изучением его воистину неповторимых форм – например исследует ландшафты складок на брючной штанине, изучает никому не интересный –а такой близкий, и такой таинственный – мир «внизу», на полу и на земле, рисуя ноги людей, ножки мебели, оброненные предметы, корни и траву.

В последние годы жизни художник вдруг придумал рисовать на маленьких лоскутах серого холста угольным карандашом, добавляя иногда сангину и мел. В почти монохромных невеселых работах часто изображен берег пустынного моря и темные разобщенные фигуры на берегу; о прежнем Максимове в них напоминает только пристрастие к текстам. Другим увлечением стало писание маленьких картин-пейзажей с фигурками. Они точно передают поэтику запечатленного момента жизни природы, они убедительны, у зрителя возникает впечатление, что он видел когда-то что-то подобное воочию. Картинки лаконичны и просты, простота их трогательная, подлинная, они вызывают щемящее чувство. На такой удивительно чистой ноте заканчивается творчество художника Максимова.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *