«Ещё мне пришла мысль, что Максимов Александр Денисович — это не я»

Сергей Сафонов, Дмитрий Смолев
Публикация: журнал «Неприкосновенный запас» (критико-эссеистическое приложение к журналу «Новое литературное обозрение») № 2.1998

…Под гулкими сводами Литературного музея на Петровке, на представлении московской публике первого номера «НЗ», экзальтированная дама объясняет нам всю неправедность, даже – порочность нашего подхода к работе. Она «всю жизнь в искусстве», и убеждена: по нашей вине в подборке графики для журнала рядом оказались рисунки хотя и неплохие, но принадлежащие художникам разных «весовых категорий».

А так не делают!

И вспоминается похожий разговор в канун одной из последних столичных художественных ярмарок. Телефонный звонок из галереи, безгранично далекой от того, что, на наш взгляд, и является искусством изобразительным. «Ваш проект не проходит. У нас – только первые имена, а вы предлагаете художников четвертого ряда!»

Противоположности сходятся. Гневную тираду наша оппонентша завершает словами: «Вы сами не понимаете, что делаете!»

Отчего же не понимаем?

Искусство каждого десятилетия обычно символизируют пять – десять звучных имен. Но жизнь, как известно, богаче наших представлений о ней. И наряду с такими художниками всегда существовали авторы, не во всем совпадающие с требованиями эпохи. И потому – эпохой не ангажированные, несвоевременные, выбивающиеся из шеренги.

Была ли своевременной живопись Фалька? Или Александра Тышлера, чьи первые большие выставки удавалось открывать лишь под видом показа работ для театра? Можем ли мы быть уверены в том, что знаем и по достоинству ценим всех их современников?

И когда именно наступает время принятия окончательного решения о значимости художника?

К тому же, чтобы подобное решение было вынесено, «предмет» должен быть известен судьям. Иначе говоря, возможно более полно представлен публике, включен в современный художественный контекст.

Этим и занимается галерея «Ковчег». Некоему «идеальному» зрителю адресована не одна, не две случайно соотносящиеся экспозиции, но постепенно возникает обширный их ряд, звенья которого логически связаны между собой. И это так похоже на выход все новых номеров журнала…

На этот раз мы обращаемся к искусству шестидесятых-восьмидесятых годов. Это время создания многочисленных мифов. И, одновременно, – многое в искусстве тех лет, обреченное, казалось бы, на успех в силу своей самобытности и высочайшего профессионализма, неожиданно «не прозвучало». В понимании действительной культурной ситуации самых недавних десятилетий – залог осознания многих сегодняшних, истинных и мнимых, культурных, и в частности – художественных, ценностей.

…В громоздком и разнородном архиве, оставшемся после Александра Максимова, сохранился журнал «Мурзилка» конца семидесятых годов. На развороте рисунок Максимова соседствует с адресованными юным читателям размышлениями художника Ильи Кабакова об искусстве и жизни. Сегодня Кабаков, по выразительному определению директора Института современного искусства И. Бакштейна, «сами понимаете кто». Только список выставок планетарного масштаба с его участием, возможно, уже не уместится в школьной тетрадке образца двадцатилетней давности.

«Ну, а если – ни премьер, ни выставок,
Десять метров комната в Останкине?»

Впрочем, в отличие от ситуации героя Галича, не комната, а маленькая квартирка гостиничного типа была в Бескудникове. Устройство здешнего существования – когда в комнату попадаешь, только входя в дом через трехметровую кухню, и все жизненное пространство заполняют рисунки, литографии, акварели – казалось бы, не предполагало романтического к нему отношения. Но даже этот предельно сжатый быт оказывался поводом для многих работ.

Из записей Александра Максимова: «Сейчас 23 часа двадцать минут 2 мая 1978 года. Перед тем, как лечь спать, я решил нарисовать свою руку. Рисовал ее, спокойно проходя различные этапы своего восприятия формы, не стараясь все привести к одному стилю и оставляя те или иные моменты восприятия в том ключе, в каком я эти формы воспринял…»

Максимов родился в 1930 году, учился в Суриковском институте, в шестьдесят четвертом вступил в Союз художников, тогдашний МОСХ. Начинал как художник, старательно копирующий натуру, делал открытки и плакаты. Желание постоянно рисовать толкало к новым поискам, иногда – наивным, иногда – рискованным. Его привлекли эксперименты в технике литографии. Одновременно Александр Максимов занимался изучением православной иконы, интересовался народным искусством вообще и, в частности, лубочными картинками. Их аранжировками автор наиболее известен зрителям – в том числе, по серии выставок, совместно с Н. Воронковым и Л. Курзенковым, проходивших в Москве с середины семидесятых годов.

Но этим поиски не ограничивались. Не отказ от изображения видимого мира, но стремление параллельно сочинять, используя возможности формообразования, знаковые и метафорические ходы, занимало художника.

Из записей Александра Максимова: «Нужно идти куда угодно с альбомом и рисовать! Жизнь, наблюдения жизни – основа работы над композицией. Серьезнее организовать эту работу! Наброски нужно делать с таким расчетом, чтобы изучать тему…»

Он рисовал везде. Дома, на пляже, под стук колес и обрывки разговоров случайных попутчиков в пригородной электричке, на заседаниях секции графики МОСХа. Максимов был феноменальным рисовальщиком – чем угодно и на чем угодно, равно с натуры, по памяти, по воображению… Не нашлось бы, пожалуй, в видимом мире объектов, сочетания и движения которых, фактуры и ракурсы, поставили бы его в затруднение. Затруднения возникали другого рода, усугублялись – это видно из многочисленных записей – всякий раз при устремлении мыслей от частного к общему и бывали, в основном, философического характера.

Наверное, не было и не существует художника, который не полагал бы себя философом, поскольку сама профессия требует осмысления того, что изображается. А наиболее одаренные – и вовсе обречены на постоянную рефлексию. В обширном наследии А. Максимова слово и изображение зачастую неразделимы. Видимо, не столько скорбя о возможной участи порождаемых им текстов, сколько подчиняясь логике развития именно своего художества, Максимов делает такой отрыв невозможным: фраза соединяется с рисунком, поначалу – в эскизах, а потом – и в станковых произведениях.

Им были созданы многочисленные изображения бытовых, обыденных сцен, сопровождаемые искусно вплетенными в композицию комментариями, эдакие «протоколы бытия». В них поразительно сочетаются мастерски, в европейском вкусе, выполненные групповые портреты и интерьеры с каким-нибудь неожиданным, скажем, древнеиндийского вида, узорочным обрамлением, внутри которого свободные места, обычно оставляемые в рисунке для «воздуха», прихотливо заполняются надписями ощутимо славянского начертания. Иногда это – диалог персонажей (автор среди них; это вообще было присуще Максимову – всегда и везде ощущать себя объектом собственного рисования), порой же – развернутое рассуждение, для которого изображение послужило лишь поводом.

Из текстов в работах Александра Максимова: «Я внимательно следил за тем, что происходит на Кубе, какая там революция, и очень переживал, чтоб к власти пришел Фидель. Я внимательно следил, как его войска спускались с гор на равнину. А что в это время у меня выпадают волосы и зубы и ухудшается состояние всего организма, я не замечал. Для меня важнее всего было, чтоб Фидель одержал победу, и он одержал ее… И вдруг, взглянув в витрину, я увидел, что волос у меня на голове мало осталось. Сверкает лысина. И несмотря на то, что Фидель Кастро победил, волосы не удержались на моей голове. Раньше я этого не замечал. А теперь я это заметил. Я заметил, что кроме Фиделя Кастро, есть я».

«…Решил сделать рисунок на тамбовской даче, но не мог сосредоточиться – рой мух летал в комнатке. Они были повсюду: на потолке стенах, столе, окнах, в воздухе и прямо липли к рукам и лицу. Это настоящее царство мух, и мухи чувствуют себя в нем весело. Они жужжат, кувыркаются, падают на пол, выписывают невероятные фигуры в воздухе, залетают за шиворот, в нос, в уши. Мухи ловки, смелы и стремительны… Я рисовал, а мухи ползали по мне и демонстрировали свои способности».

Называть ли все это лубком? И почему не рисунком, если это полноценный рисунок с добавленными к нему словами? Куда зачислить работы, выполненные маслом на холсте, но по тем же, максимовским,  правилам? Автор был не прочь провоцировать жанровую неразбериху, однако, двигало им отнюдь не стремление к провокации. Пожалуй, это были искренние и неутомимые поиски маленького «большого стиля», стремление создать свою эстетику и универсальную изобразительную систему, которая не являлась бы ни безжизненным каноном, ни разновидностью комбинаторики…

Впрочем, не станем спешить, причисляя художника к тому или другому «разряду».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *